[24.09.03]
...взгляд прямо перед собой. Вдох. Пора...
Я все чаще вспоминаю маму. И вокруг глаз разливается предательское тепло... Я не хочу этого, потому что больнее и тяжелее нет для меня воспоминаний. Я слишком хорошо помню то, что больше всего хотел бы забыть. И если есть ад, то он близок, он – в этой памяти.
...легкий бег, пружинящий, без мыслей, только с радостью...
Сейчас я не понимаю, что заставляло меня быть таким низким, таким безжалостным и бессердечным. Что я хотел этим доказать? Я не знаю. Но я вижу перед собой ее лицо... О, Господи... Ну почему, почему?! Вся моя жизнь, все мечты и радости не стоят ее улыбки... Она всегда улыбалась мне, а я... Ничтожество, возомнившее себя человеком. Тогда я не знал, чего лишаю себя, и какую боль я ей причинял.
...толчок, руки – в крылья, взлет вверх, полет...
Я думал, что мне не нужна ничья любовь, я отталкивал ее, и в моем воспаленном мозгу пульсировала мысль, что я – выше всех сантиментов. Теперь я старательно замазываю те щели, через которые можно проникнуть в эти зловонные подвалы памяти, но все напрасно... Эта боль... Это хуже всего, что я испытал. И самое страшное – это всегда со мной. Эти грехи никто не отпустит, кроме той самой старухи...
...по параболе, ветер бьет снизу в лицо, невесомое, ненужное тело летит вниз...
Она любила меня. До самого конца, ждала меня каждую минуту, и когда я приходил, то не было на свете человека счастливее... Но к тому времени, когда я был способен дать ей ту любовь, которой так не хватало нам обоим, она уже была неспособна ее принять... Мою грудь разрывал ужас и разгрызала чудовищная жалость, когда я видел родные глаза, карие, мягкие глаза моей матери пораженные неизлечимой болезнью. На моих глазах ее губы искажались в страшном подобии той улыбки, которая сопровождала мое никчемное детство... искренней улыбки... и оттого вдвойне пугающем... Мне хотелось убежать и никогда не видеть этого, чтобы сохранить тот, прежний образ.
...скорость пьянит, в ушах звучит воздух, приближается запах непримятой травы..
В доме стояла гробовая тишина. Именно гробовая. Когда я вошел, кто-то неожиданно завыл в голос, дико, страшно, как зверь... Зашикали, увели... Она лежала посреди комнаты, в красном ящике, вся в белом. Ее лоб пересекала какая-то бумажная лента. Меня усадили справа. Я смотрел на ее лицо и не мог узнать – потемневшая кожа, впавшие глаза, оголившиеся зубы. Тускло блестела золотая коронка. Я не верил. Я отсутствовал. После молитвы мне сказали поцеловать ту ленту... Я ничего не чувствовал. Я видел слезы отца, и печать горя на лице бабушки. Но я не чувствовал. Я был мертв.
...секунда растянулась на вечность, я готов...
Ее везли на какой-то телеге, гроб подпрыгивал, а я сидел сзади, свесив ноги и еще не понимая, что это конец. За телегой шли какие-то люди, я слышал, как они перешептывались и кто-то кому-то объяснял, что «это ее сын»... Был отличный весенний день, яркое солнце, теплый ветер... Красная ткань слегка нагрелась под лучами... Горсть свежей, еще сырой земли, грязь на руке... Пустые часы... И только ночью я понял, что никогда больше, никого и ни за что я не назову этим словом, никто не обнимет меня с нежностью матери, что я потерял часть себя навсегда, безвозвратно...
Мама...
...удар! Я иду к тебе...