[08.10.03]

Как жаль, что мы вкладываем в тех, кого любим, черты, которые хотим в них видеть. И еще печальнее то, что мы цепляемся за них и не хотим этого признавать. Как много ошибок мы совершаем будучи ослепленными иллюзиями. И так часто не хватает смелости сказать себе истину. Оценивая себя, мы всегда думаем о том, что «было бы, если», а не о том, что есть. Кто я? Я мог бы... Но я есть. И я есть одно большое Ничто. Все мои дела, которые увязли в прошлом, все мысли, вытекшие в пустоту суеты, не заслуживают даже упоминания вскользь. Но ведь я не думаю об этом. Только иногда, проснувшись ночью от удушья, с оскорбительной ясностью понимаешь, что не жил. Да. Были эмоции, но не чувства, были дела, но не свершения, были люди... Но не я. И кто такой тогда Ты, кто думает об этом сейчас? Еще одна запись в паспортом столе? Фотография на удостоверении, так легкомысленно названном удостоверением Личности? Единица общества?.. Кто ты такой, чтобы думать о себе? Ты как таракан, который следует за колонией, пользуясь общим разумом и инстинктом. Как крыса – смышленая, но без стаи даже более никчемная, чем тот таракан. Ты просто набор сгруппировавшихся молекул, между которых – пустота. Можно утешать себя, думая о том, что могло бы быть, можно отгонять от себя ощущение никчемности, можно придумать тысячи причин в оправдание, но... Есть настоящее и есть только настоящее, и именно в нем и есть каждый, кто еще в состоянии осознавать себя.

Как жаль, что мы так стремимся быть похожими на кого-то, за кем признаем успех. Как жаль, что мы забываем о самих себе в этом стремлении. Мы бросаем свою индивидуальность на съедение воронам забвения, убегая от нее к миражу удачи. И еще печальнее то, что мы приходим в никуда, слишком поздно понимая, что тот путь, который казался таким правильным и единственно возможным, привел в пустоту. И становится обидно, что ты оказался таким недальновидным, когда твои друзья твердили тебе с тупой уверенностью о том, какой ты молодец, втайне завидовали твоим, как оказалось, мнимым успехам; как и ты кому-то, подражали тебе. И тебе остается искать утешения только в этом, потому что больше нет ничего, что ты мог бы сказать о себе с радостью. Ты начинаешь жаловаться на обстоятельства, на столь скоротечное время, и философски рассуждаешь о глобальных проблемах, прикрывая этим свою собственную несостоятельность в жизни. Тебе нравится, когда о тебе думают как о занятом и нужном человеке, потому что это тешит твое распухшее и больное самолюбие.

Как жаль, что, так много говоря о силе воли, мы сами носим в себе только ее жалкое подобие, почти идею, давно забыв о том, каково это – приказать себе так, что не осмелишься ослушаться. Как жаль, что в моменты душевного кризиса, когда именно сила воли может вывести дух вверх из шахт самоуничижения, этот мягкий, податливый, отвратительный на ощупь комочек внутри нас еще сильнее ввергает душу в тоску. Словно решающий удар, этот суррогат силы воли всем своим видом как будто говорит: «Чего же ты хочешь от меня? Ты сам допустил это, ты виноват в том, что стал бесхребетным пресмыкающимся. Я не в силах помочь тебе». И действительно, кого же еще винить, как не хозяина? И кому же еще винить, как не хозяину? И проще всего об этом не думать, называя это «временным», «ситуационным» и, в конце концов, просто «случайным». Так обычно и происходит. Но подспудно накапливается отвращение к самому себе, так как все же мы осознаем, что делаем. И в один прекрасный момент, возможно, после какого-то особо отвратительного события или череды событий, когда самомнение, и без того плавающее где-то чуть выше ватерлинии, с треском летит в темноту вод никчемности, мы открыто признаем себе, что... впрочем, ведь это обстоятельства так сложились... кто я такой, что хожу под этим солнцем и... А видимость в зеркале больше напоминает измятую подушку, чем лицо того, с кем ты так привык себя отождествлять. Ум с удивительной изворотливостью подбирает эвфемизмы там, где нужны прямые слова. И в итоге эта борьба с самим собой оканчивается очередной «ничьей» (впрочем, «ничья» эта больше походит на мольбу о помиловании). В сотый раз даны заведомо пустые обещания, которые как густой слой пудры закрывают кровоподтеки поражения. Тщательно маскирующееся чувство стыда объявляется несуществующим. Самомнение водворяется на чудесный глиняный пьедестал, а пружина нежеланной искренности закручивается еще туже. Все повторится, только будет еще сильнее, и еще мучительнее будет грызть себя, добираясь до неискаженной самооправданиями сути.

Как жаль, что мы так любим жалеть себя, находя в этом некоторое утешение и, – хотя и не признаем этого, – удовольствие. Как жаль, что мы не учимся на собственных ошибках, раз за разом попадаясь в одни и те же ловушки. У нас нет склонности к самоанализу, как нет и желания им заниматься. «Конечно, – говорим мы, – я бы делал это с радостью, но у меня нет на это времени...». Естественно, потому что оно уходит на бессмысленные действия и попытки забыть хотя бы на время, кто ты такой в реальности.

Как жаль, что мы так суетливы. Как жаль, что мы так нетерпеливы в своих желаниях. Мы хотим всего сразу. И остаемся с обломками чаяний, недоумевая, как могло так получиться. А потом начинаем все сначала.

Как жаль, что мы так по-детски лживы. Как жаль, что так редко мы говорим друг с другом от сердца, не прикрываясь нагромождениями ненужных слов, боясь сказать то, о чем сами боимся думать. И так редко теплые слова слетают с наших губ не обремененные нуждой или привычкой, обращенные к тем, кто ждет их. Слова, сказанные машинально, в которых нет чувства, похожи на кубики с буквами – они так же задевают сердце острыми гранями и надолго застревают внутри, добавляя тяжесть в душе.

Как жаль, что мы не умеем молчать. Как жаль, что мы не умеем слушать. Зато мы так хорошо умеем дарить собеседнику чувство ненужности его присутствия, когда слушая вполуха его рассказ, перебиваем и прерываем его душевные излияния топором пошлой фразы. Мы так эгоистичны, что даже не замечаем, как наносим моральную пощечину доверившемуся человеку. Только потом, вдоволь наговорившись, замечаем тонкую корочку льда между друг другом и, чувствуя неловкость и раздражение, начинаем извиняться. Но что извинения, когда рана нанесена – они только подтверждают нашу черствость. Мы не умеем ценить доверие, разрушаем его удар за ударом, пока, наконец, не понимаем – но уже слишком поздно! – что оно исчезло. И не будет больше откровенности, только боязнь сказать что-то интимное, что будет опять пропущено мимо ушей и грубо перебито.

Как жаль, что мы так поверхностны. Как жаль, что мы не желаем и ленимся создавать себя, следуя своим же идеалам. И между нами растет пропасть непонимания, потому что нам не о чем говорить, кроме как о суете и эфемерных проблемах. Нас ничто не связывает, даже дружба оказывается при ближайшем рассмотрении лишь данью привычке общения. Мы тонем в холоде одиночества, не понимая причин, и душа впадает в спячку.

Как жаль, что мы не видим друг друга. Как жаль, что мы слепы, слепы по собственной воле. Мы не знаем самих себя, так что же говорить о других? Мы настолько хорошо прячем свои недостатки, что сами начинаем верить, что они уходят. Мы копим их, как некую слегка подпорченную ценность, помечая себе исправить их, но так и забываем это сделать, обращая внимание на мелочи. Мы растрачиваем себя по пустякам, оставляя то здесь, то там крупицу сердечности и присущей каждому уникальности. Стоит ли удивляться, что мы так схожи в своей слепоте...

Как жаль, что все это бесполезно. Как жаль...